Если самый замечательный спектакль в театре заканчивается вешалкой. Ну, и конечно гардеробщиком. То самое замечательное место на земле - Крым - поездом "Симферополь-Москва". И его проводником. Благо если - фирменным, 68-м, но чаще - странной пародией на него под номером 108. - В Туле, что ль выходишь, - заботливо глядя на меня и явно пытаясь чем-то услужить, спрашивает ставший почти родным за сутки железнодорожных странствий симферопольский проводник. - В Туле, - радостно отвечаю ему я, предвкушая как он сейчас предупредит меня о приближающейся остановке. Очевидно, чтоб не проспал... - Тогда будь другом... разбуди, когда подъедем. А то с ног валюсь - титан, видал, прорвало? Целую ночь чинили... Поезд с разгону разрывает предутренний среднерусский туман. Вагон спит. До Москвы еще добрые пять часов. До Тулы - полтора. Ложиться бесполезно - гляжу на пробегающие за окном избенки и караулю чуткий сон своего вагоновожатого. Вчера утром в Симферополе он самолично сдернул стоп-кран. А после бегал, размахивая руками, по всему вагону: - Ну, где же эта женщина?! Ну, где?! Будете платить штраф! За срыв состава! Женщина за минуту до отправления пошла в близлежащий ларек доменивать непотраченные гривны. - Успею? - вопросительно глядя на появившегося только перед самым отправлением проводника 10-го, поинтересовалась та. Тот неопределенно хмыкнул. Состав тронулся.

Проводник, истерически вскрикнув "Женщина!", впрыгнул в тамбур и захлопнул за собой дверь. Потом опять открыл. И вновь захлопнул. (Проветривал что ли?) Поезд набирал ход. Пометавшись как ужаленный в вагонном предбаннике, он, наконец, замер возле красного рычага и стал методично выпускать воздух из тормозной системы. Состав встал и, подобрав горе-валютчицу, вновь ринулся после фальшстарта в путь. До Джанкоя было еще ничего - в законопаченном вагоне кое-где оставался воздух. Потом его пассажиры, очевидно, весь выдышали и в голову все чаще стали лезть мысли о смерти. Точно Льву Толстому в осажденном Севастополе: и выйти нельзя, и остаться - погибнешь. - Может окошко откроем? - обливаясь липким потом, заглядываю в кабинет проводника. - Ничего не выйдет, - радостно сообщает тот, - вагон видал какой старый. Насмерть заделано. Если жарко, пивка могу предложить... ... Теплого, добавляю я про себя, с отвращением глядя на подогревающиеся на солнцепеке бутылки. В купе, впрочем, сосед из Омска методично осушал одну бутылку "Оболони" за другой. Уснув, долго громыхал локтями и затылком о вагонную перегородку, а очнувшись сел и, раскачиваясь, троекратно, как "Отче наш", пропел: "Пьянству - бой! Пьянству - бой! Пьянству - бой!"

Не прошло и десяти часов, как подоспел чай. Однако дырка в титане погнала толпу с чашками в соседние вагоны. - Ну и что, - вяло огрызался в спину рассерженным "ходокам" вагоно-начальник. - В прошлый раз ко мне за чаем вообще полсостава ходило. Однако это мало кого из пассажиров воодушевило и те возвращались из самых далеких частей поезда, подзавязку затаренные кипятком. Впрок. - Зачем ставите чашку, где не положено! - прорываясь по вагону и сшибая все на своем пути, грозно обронила двум студенткам дама в белоснежной ж/д форме. Девчонки испуганно стряхнули с одеял разлитый кипяток и принялись молча прилаживать к изуродованному бокалу ручку. Ручка не прилаживалась. Ж/д дама исчезла, а разбитый ею бокал уже как безнадежный инвалид был переселен студентками в рюкзак. - Я вас попрошу, если вдруг усну, перед Павлоградом разбудите, пожалуйста - мостится головой на хозяйственную сумку подсевшая в Запорожье немолодая попутчица, - а то две ночи не спала... Что же, караулю и эту. Однако, уснуть в такой жаре даже после двухсуточного бессонного воздержания не каждому под силу. - Дожди замучили, - намаявшись на голом топчане, вновь встала павлоградка и, озабоченно глядя на набегающие свинцовые тучи, добавила. - Вон уже зерно у пшеницы сыпится, а в поле не влезешь - дожди. На даче сорняк - прет, и прет. Мученье одно... Украина в этом году и впрямь рискует остаться без хлеба. (Нет, конечно, не останется - только рискует. Но это уже сенсация). Весенняя жара, летние дожди, саранча и разброд между ветвями власти (вместо обсуждения надвигающихся хлебных проблем украинские политики затеяли ссору на тему - давать ли Кучме право разгонять Верховную Раду или нет, а если давать, то за какие такие "грехи" парламентариев; ссору эту даже нарекли "конституционной реформой") - так вот все эти напасти, похоже, сделали на Украине свое черное дело и вместо привычных 38 - 40 млн. тонн та в лучшем случае намолотит нынче 23 - 27. Житница из житниц - крымский Бахчисарай - и тот едва перевалил по урожайности отметку в 16 ц/га. В Первомайском - 10. В Красноперекопске - 9 ц/га. Впрочем, задолго то летней молотьбы, а именно в мае-июне, цены на украинское зерно удвоились и дали пищу для воплей по всей "незалежной": "Караул! Цены не кусаются, они уже грызут!" Крымское, например, правительство даже вспомнило по этому случаю социализм и строго-настрого приказало своим хлебопекам цену на буханки не поднимать. Даже установило рубеж, которого, впрочем, мало кто придерживался. Однако, вовремя вмешался президент Кучма и грозно попенял своим подчиненным: как-так - довели до паники и массовой скупки населением гречневой крупы и макарон. Людей велел в панических настроениях не винить и хлебом обеспечить всех до единого. - Кучма, да - он хозяин, - ухмыльнувшись на мой наивный вопрос о достопримечательностях Павлограда, вновь заговорила попутчица. - Точнее - зять его. Шахты наши, павлоградские - это ж его. А что до завода, что ракеты раньше делал, так там их теперь уничтожать собираются. Что теперь будет с нами, не знаем. Кучма говорит, пусть лучше Чернобыль будет в одном месте, чем по всей Украине расползется...

Столица украинских ракетчиков, как и предрекала его жительница, встретила поезд дождем, а также горячими пирожками и дешевым пивом, разливаемом, как следовало из этикетки, в Днепропетровске на улице Журналистов. Крепко затарившиеся им проводники потом куда-то надолго исчезли, так что на некоторое время в вагоне воцарилось самоуправление. Венцом такого безвластия и стал уже упомянутый выше прорыв вагонного самовара, шумная возня починявших его проводников и крепкий сон вагоновожатого из нашего героического, 10-го вагона.

- Эй, приятель, Тула, - бужу уже у самого вокзала измученного поездкой проводника. - Да, да, - быстро вскакивает он и спешит открыть дверь на только что замерший за окнами перрон. - Ну, будь здоров, - улыбаюсь на прощанье бойцу украинского "эмпээса". - Счастливый путь, - также дружелюбно отвечает тот и блаженно подставляет лицо прохладному утреннему ветру...